* * * * *
 

Ирина Ратушинская

 

 

Одноклассник

Странный сон мне приснился сегодня.
Расстрелять меня должны на рассвете.
И сижу я в бетонном подвале,
А рассвета из подвала не видно.
И является мой одноклассник.
Мы сидели с ним за одной партой,
И катали друг у друга заданье,
И пускaли бумажного змея
(Правда, он не взлетел почему-то...)
Одноклассник говорит: — Добрый вечер.
Как тебе не повезло. Очень жалко.
Ведь расстрел — это так негуманно.
Я всегда был за мягкие меры.
Но меня не спросили почему-то,
Сразу дали пистолет и прислали.
Я ведь не один, а с семьёю.
У меня жена и дети: сын и дочка
Вот, могу показать фотографии...
Правда, дочка на меня похожа?
Понимаешь, у меня старуха-мама,
Мне нельзя рисковать её здоровьем.
Нам недавно дали новую квартиру,
В ванной — розовые кафельные стены.
А жена хочет стиральную машину.
Я ведь не могу... И бесполезно...
Всё равно мы ничего не изменим.
А у меня путёвка в Крым, в санаторий.
Ведь тебя же всё равно... на рассвете.
Не меня бы прислали, так другого,
Может быть, чужого человека.
А ведь мы с тобой вместе учились
И пускали бумажного змея.
Ты представить себе не можешь,
Как мне тяжело... Но что делать?
Я всегда переживаю ужасно,
У меня на прошлой неделе
Появился даже седой волос.
Ты ведь понимаешь... работа!
И смущённо смотрит на манжеты,
И боится со мной встретиться взглядом.
А рассвета из подвала не видно,
Но наверно он уже наступает,
И в растрёпанном ветрами небе
Косо падают
                    бумажные
                                   змеи.
И тогда он пистолет берёт с опаской
И, зажмурившись, стреляет мне в спину.

1970. Одесса
 

***

А мы остаёмся —
На клетках чудовищных шахмат —
Мы все арестанты.
Наш кофе
Сожженными письмами пахнет
И вскрытыми письмами пахнут
Почтамты.
Оглохли кварталы —
И некому крикнуть: «Не надо!» —
И лики лепные
Закрыли глаза на фасадах.
И каждую ночь
Улетают из города птицы,
И слепо
Засвечены наши рассветы.
Постойте!
Быть может — нам все это снится?
Но утром выходят газеты.

1978. Одесса

/"Одно из пяти стихотворений, за которые Ирина Ратушинская получила семь лет лагерей и пять лет ссылки." ( http://www.docme.ru/doc/62076/neskuchnyj-sad-N3-mart-2012 )/
 

***

Добрый вечер, февраль, — о, какие холодные руки!
Вы, наверно, озябли? постойте, я кофе смелю.
Синий плед и качалка.
И медленный привкус разлуки —
Что ещё остаётся отрекшемуся королю?

Расскажите мне, как там на улицах?
Прежний ли город?
Не боятся ли окна зажечь на кривых этажах?
Расскажите об их занавесках, об их разговорах,
И не тает ли снег,
И не страшно ли вам уезжать?

Я, конечно, приду на вокзал.
Но тогда, среди многих,
Задыхаясь, целуя и плача, едва прошепчу:
— До свиданья, февраль!
Мой любимый, счастливой дороги!
Дай вам Боже, чтоб эта дорога была по плечу.

1979. Киев
 

***

Что же стынут ресницы —
Ещё не сегодня прощаться,
И по здешним дорогам ещё не один перегон —
Но уже нам отмерено впрок
Эмигрантское счастье —
Привокзальный найдёныш,
Подброшенный в общий вагон.
              Мы уносим проклятье
              За то, что руки не лобзали.
              Эта злая земля никогда к нам не станет добрей.
              Всё равно мы вернёмся —
              Но только с иными глазами —
              Во смертельную снежность
              Крылатых её декабрей.
И тогда
Да зачтётся ей боль моего поколенья,
И гордыня скитаний,
И скорбный сиротский пятак —
Материнским её добродетелям во искупленье —
Да зачтётся сполна.
А грехи ей простятся и так.

Май 1979. Киев
 

***

Баллада о стенке

Да воздастся нам высшей мерой!
Пели вместе —
Поставят врозь,
Однократные кавалеры
Орденов — через грудь насквозь!
Это быстро.
Уже в прицеле
Белый рот и разлом бровей.
Да воздается!
И нет постели
Вертикальнее и белей.
Из кошмаров ночного крика
Выступаешь наперерез,
О, моё причисленье к лику,
Не допевшему
До небес!
Подошли.
И на кладке выжженной,
Где лопатки вжимать дотла,
С двух последних шагов я вижу —
Отпечатаны
Два крыла.

1979. Киев
 

***

Господи, что я скажу, что не сказано прежде?
Вот я под ветром Твоим в небелёной одежде —
Между дыханьем Твоим и кромешной чумой —
Господи мой!

Что я скажу на допросе Твоём, если велено мне
Не умолчать, но лицом повернуться к стране —
В смертных потёках, и в клочьях, и глухонемой —
Господи мой!

Как Ты посмеешь судить,
По какому суду?
Что Ты ответишь, когда я прорвусь и приду —

Стану, к стеклянной стене прислонившись плечом —
И погляжу,
Но Тебя не спрошу ни о чём.

Май 1980. Киев
 

***

Всё мне чудится город, в котором никто не живёт,
Где мизинчики трав
                растолкали порядок бетона,
И в обломках костёла ещё молодая Мадонна
Как русалка над туфелькой,
                всё Благовещенья ждёт.
Не сегодня так завтра: ведь лето уже навсегда,
И деревьям детей не терять,
                и не стыть по одежде.
Торжествуют стрекозы,
                заржавела в рельсах вода,
Проступают светила, которых не видели прежде.
И ни школьным звонком не урвать,
Ни смести декабрём:
Волчий вечер да полдень полыни —
Утешься, Мадонна!
От былья до зверья —
                мы никто никогда не умрём.
Мы пребудем с тобой.
Этот город — уже вне закона.

Февраль 1981. Киев
 

***

А тебе показалось, что ночь — и прожектор в окно!
Ты вскочил, просыпаясь.
Но это был просто рассвет.
До будильника час — на последние сны, мой родной!
Постарайся уснуть.
А что птицы — ещё не в листве —
В набухающих ветках, по первому пуху — орут —
Это значит: сегодня взорвутся зелёным леса!
Трудный день впереди.
Отпусти на привычный маршрут —
Паруса и полёт —
Сколько там остаётся минут...
Не достанут,
Никто не достанет твои паруса.

Июль 1982. Киев
 

Последний дракон

Плохо мне, плохо.
Старый я, старый.
Чешется лес, соскребает листья.
Заснёшь ненароком — опять кошмары.
Проснёшься — темень да шорох лисий.
Утро. Грибы подымают шляпы.
Бог мой драконий, большой и добрый!
Я так устал:
            затекают лапы
И сердце бьётся в худые рёбра.
Да, я ещё выдыхаю пламя,
Но это трудно. И кашель душит.
В какой пустыне метёт крылами
Ангел, берущий драконьи души?
Мне кажется, просто меня забыли,
Когда считали — все ли на месте.
А я, как прежде, свистнуть не в силе,
Чтоб дохли звёзды и падал месяц.
Возьми меня, сделай такое благо!
В холодном небе жадные птицы.
Последний рыцарь давно оплакан
И не приедет со мной сразиться.
Я знаю: должен — конный ли, пеший —
Придти, убить и не взять награды...
Но я ль виноват, что рыцарей меньше
Ты сотворил, чем нашего брата?
Все полегли, а мне не хватило.
Стыдно сказать, до чего я дожил!
В последний рев собираю силы:
За что я оставлен без боя, Боже?

Ноябрь 1982.
Тюрьма КГБ. Киев

 

***

Круто сыплются звёзды, и холод в небесных селеньях.
Этот месяц на взмахе — держись, не ослабя руки!
Закрываешь глаза — и за гранью усталого зренья
Конькобежец, как циркуль, размеренно чертит круги.
В черно-белой гравюре зимы исчезают оттенки,
Громыхает глаголом суровое нищенство фраз.
Пять шагов до окна и четыре от стенки до стенки,
Да нелепо моргает в железо оправленный глаз.
Монотонная хитрость допроса волочится мимо,
Молодой конвоир по-солдатски бесхитростно груб...
О, какое спокойствие — молча брести через зиму,
Даже «нет» не спуская с обмётанных треснувших губ!
Снежный маятник стёрся: какая по счёту неделя?
Лишь темнее глаза над строкою да лоб горячей.
Через жар и озноб — я дойду, я дойду до апреля!
Я уже на дороге. И Божья рука на плече.

Декабрь 1982.
Тюрьма КГБ. Киев

 

***

Мне в лицо перегаром дышит моя страна.
Так пришли мне книгу, где нет ничего про нас.
Чтобы мне гулять по векам завитых пажей,
Оловянных коньков на крышах и витражей,
Чтоб листать поединки, пирушки да веера,
Чтоб ещё не пора — в костёр, ещё не пора...
И часовни ещё звонят на семи ветрах,
И бессмертны души, и смеха достоин страх.
Короли ещё молоды, графы ещё верны,
И дерзят певцы. А женщины сотворены
Слабыми — и дозволено им таковыми быть,
И рожать сыновей, чтобы тем — берега судьбы
Раздвигать, и кольчуги рвать, и концом копья
Корм историкам добывать из небытия.
Чтоб шутам решать проблемы зла и добра,
Чтобы львы на знаменах и драконы в горах,
Да в полнеба любовь, да весёлая смерть на плахе,
А уж если палач — пускай без красной рубахи.

Февраль 1983.
Тюрьма КГБ. Киев

 

***

Вот их строят внизу — их со стенки можно увидеть.
(Ну, а можно и пулю в невежливый глаз получить!)
Золочёные латы (это — в Веспасиановой свите),
Гимнастёрки солдат, да центурионов плащи.
Завтра эти ребята, наверное, двинут на приступ.
И, наверно, город возьмут, изнасилуют баб —
И пойдёт, как века назад и вперёд, — огонь да убийства.
Если спасся — счастливый раб, если нет — то судьба.
Храм, наверно, взорвут и священников перережут.
Впрочем, может, прикажут распять, сперва допросив.
Офицеры возьмут серебро, солдаты — одежду —
И потянутся пленные глину лаптями месить.
А потом запросят ставку — что делать дальше?
И связист изойдет над рацией, матерясь.
Будет послан вдоль кабеля рвущийся к славе мальчик,
Потому что шальною стрелой перешибло связь.
А другая стрела его в живот угадает.
А потом сожгут напалмом скот и дома,
Перемерят детей колесом
И стену с землей сравняют,
Но, возможно, не тронут старух, сошедших с ума.
И не тычьте в учебник: истории смертники знают —
Прохудилось время над местом казни и дало течь.
Дай вам Бог не узнать, что видит жена соляная:
Автомат ППШ или римский короткий меч?

23 июля 1984.
ЖХ-385/2 ПКТ

 

***

Научились, наверно, закатывать время в консервы,
И сгущённую ночь подмешали во все времена.
Этот век всё темней,
И не скоро придёт двадцать первый,
Чтоб стереть со вчерашней тюремной стены имена.

Мы его нагружали ушедших друзей голосами,
Нерождённых детей именами — для новой стены.
Мы с такою любовью его снаряжали, но сами
Мы ему не гребцы, даже на борт его не званы.

Но отмеренный груз укрывая рогожею грубой,
Мы ещё успеваем горстями просеять зерно —
Чтоб изранить ладони, но выбрать драконовы зубы
Из посева, которому встать после нас суждено.

Ноябрь 1984.
ЖХ-385/2 ШИЗО

 

***

Перед боем
Кони щиплют клевер на завтрашнем поле боя.
Полководцы
Мерят циркулями поля — выбирай любое!
Не политы
Муравьиные тропы еще ни свинцом, ни кровью.
Только утром —
Грянет, и бледный всадник лицо откроет.
Перед боем
Молодые солдаты слушают байки старых.
Офицеры
Пишут письма, а после кто-то берет гитару.
Затихают
К ночи травы на поле боя, и пахнет мёдом.
Только утром —
Грянет, и письма будут уже от мёртвых.

Декабрь 1984.
ЖХ-385/2 ШИЗО

 

***

Ну не то чтобы страшно,
А всё же не по себе.
И обидно: вдруг сына родить уже не успею.
Потому что сердце сдает, и руки слабеют —
Я держусь,
Но они, проклятые, все слабей!
Я могла бы детские книжки писать,
И я лошадей любила,
И любила сидеть на загривке своей скалы,
И умела, в море входя, рассчитывать силы,
А когда рассчитывать не на что —
Всё же как-то доплыть.
Я ещё летала во сне, и мороз по коже
Проходил от мысли, что скоро и мне пора.
Но уже прозвучало: «Если не я, то кто же?»
Так давно прозвучало —
Мне было не выбирать!
Потому что стыдно весь век за чаями спорить,
Потому что погибли лучшие всей земли!
Помолитесь, отец Александр, за ушедших в море,
И еще за землю,
С которой они ушли.

Июнь 1985.
ЖХ-385/6 ШИЗО

 

***

Снова чёрный кирпич
И заклёпки мостов,
И копчёная насыпь,
И запах железа.
Так похожи окраины всех городов,
Так похож перестук
Бесконечных отъездов.
И всё та же трава у обочин цветёт —
Почему-то всё жёлтым,
Упорно и странно.
И босая девчонка стоит у ворот,
Так мечтая увидеть
Далекие страны.
Что ж мы ей не успели махнуть из окна?
Убегая грохочут
Деревья и реки.
Сколько встреч по дороге —
Разлука одна.
Потому нам и грустно от слова «навеки».

8 мая 1987. Линкольн
 

***

Звери уходят от нас перед смертью —
И правы.
Травы стоят до последнего ветра —
И правы.
Мертвые чайки не ждут
Деревянной оправы:
Море колышет их перья
В разводах мазута.
Стёртой монетой мы купим
Забытое право —
Медленно выйти на берег
И ждать переправы
С лёгкой душой,
Не печалясь о смене маршрута.

1 июня 1987. Роттердам
 

***

У вулканов зловеще дымили кратеры.
Стерегли границы — и днём, и ночью.
Популярные римские императоры
Уменьшали плату своим доносчикам:
Вдвое, втрое — в меру гражданской совести.
Все дороги вели неизменно к Риму.
Вдоль дорог распинали. Из римских оффисов
Шли приказы. Последствия были зримы
На крестах. Не надо валить на гуннов!
Пропылённым когортам светила слава.
Безнадежная цезарская фортуна
Улыбалась двусмысленно и лукаво,
Зная: каждый сей олимпийцам равен,
А по всем законам земли и неба —
Облеченный властью никак не вправе
Отказать доносчику в пайке хлеба.

30 ноября 1987. Чикаго
 

***

Письмо с отказом

Я надеюсь, что лошади Пржевальского тоже хватит травы.
Правда, травы мельчают последнюю тысячу лет.
В рассужденьи прогресса, возможно, вы и правы.
Но моя жена (вы ведь знаете жен!) говорит, что нет.
Я подумал, взвесил, потом посмотрел на детей
И подумал еще. И решился не вымирать.
Так позволишь себя убедить — а там и костей
Не собрать... Ах, вы готовы собрать?
Благодарствую. Но я как-то уже привык
Жить под косматым солнцем у ледника.
Вы говорите — необратимый сдвиг?
Это вы просто считаете на века.
А века мелковаты для единиц судьбы.
Чем за ними гоняться — уж лучше я постою
На своем. До самого дня последней трубы
Будет племя мое трубить на закате в моем краю.
До свидания. Желаю вам травы и воды,
И счастливого млекопитания, и лобастых детей.
Остаюсь, признательный вам за ваши труды.
С нетерпением жду через тысячу лет вестей.

10 марта 1991
 

***

О ветер дороги, веселый и волчий!
Сквозняк по хребту от знакомого зова.
Но жаркою властью сокрытого слова
Крещу уходящего снова и снова:
— С тобой ничего не случится плохого.
Вдогонку. Вослед. Обязательно молча.

Меня провожали, и я провожаю:
— Счастливой дороги.
— Ну сядем. Пора.
А маятник косит свои урожаи.
Мы наспех молчим, а потом уж рубаха
Становится мертвой и твердой от страха —
Не сразу. Не ночью. В четыре утра.

Но страхи оставшихся — морок и ложь.
Терпи, не скажи, проскрипи до рассвета.
Не смей нарушать молчаливое вето,
И ангелов лишней мольбой не тревожь.

А если под горло — беззвучно шепчи
Про крылья, и щит, и про ужас в ночи.
Он стольких сберег, этот старый псалом:
Про ужас в ночи
И про стрелы, что днем.
 

***

Открываю старую книгу
И читаю никому не нужные вещи.
Никому, кроме, может быть, ненормальных,
У кого болит то, чего нет,
Справедливо называемых психами.
Это в нашем веке было такое ругательство.
В очередях.
Открываю, а они уже теснятся:
Все невидимые глазу тени,
Что ведут бессонницу в поводу. А бессонница
Хочет пить.
Эти знают, эти напоят.
Завлекут, затанцуют, заморочат.
Чур вас, чур, конокрады!
У меня артерии - сонные. Не по адресу, господа.
Вот чайник: электрический, сам выключается.
Вот столик: кофейный, и для журналов.
Радиатор исходит теплом.
Закройте книгу, сквозняк
С этого разворота, где волосок завитком —
Неизвестно чьим.
Может, просто читала и обронила —
Какая-то она,
Семьдесят лет назад.
Или боялась обыска, проверяла.
Знаменитая проверка на волосок:
Если выпал, заложенный —
Значит, книги трясли.
Кто же она была,
С завитком, еще не седым?
Я знаю, была одна:
За ее спиной переглядывались,
Но царственно, смехотворно, неукоснительно —
Она проверяла на волосок
Все свое состояние в странных буквах нашего века:
Ежедневно,
Как чистить зубы.
А потом шла стоять в свою очередь.
Впрочем, волосы ее не вились.
Стало быть, это другая
Обронила
Случайно.
 

***

Баба Катя вышла с кошелкой, с утра пораньше,
До отвоза мусора,
Чтоб соседей не стыдно.
А усатый, что в телевизоре, гад-обманщик,
Перевел часы, и теперь ничего не видно.
Ежится баба Катя, в смурных потемках
Разгребает палочкой —
Где бутылки, а где объедки.
В самогонном кайфу небритые спят потомки.
В виртуальных пространствах
Бдят внучки-малолетки.
А счастливая баба Катя нашла картонку:
Если встать на нее, то валенки не промокают.
А над нею месяц всея Руси:
Тонкий-звонкий.
Задержали, видать, зарплату, и припухает.
Роется баба Катя.
Штаны с начесом
Поистерлись: за минус с ветром уже не держат.
Не хватало свалиться, всем на смех, в помойку носом!
Помоги,
Святой Николай, новомученик-самодержец!
А нечистый как раз над городом свесил морду.
Увидала Катя:
Батюшки, ну и харя!
Рожки выставил, и не только.
Раздулся гордо,
Да корячит пальцы, как Ахмет на базаре.
Ахнула баба Катя, и ну креститься.
А потом дерзнула. Старушечью лапку в жилах
Замахнула вверх:
Крестом тебя, вражья птица!
Не таких видали,
Сгинь, нечистая сила!
И завыл, и сгинул. Зеленый рассвет, и зябко.
А добыча богатая — шесть бутылок и кеды.
И пошла Катерина довольная:
Хоть и бабка,
А заступник и ей послал,
Чем праздновать День Победы.
 

***

Тот ветер, как и смерть, приходит сверху.
Он городам ломает башни и гробницы.
Он смахивает крошки самолетов
С разодранных небесных скатертей.
И вожаки кричат последнюю поверку,
И отвечают им измученные птицы,
Теряя одержимость перелета,
Уже с паденьем
В сломанном хребте.

Зачем нам знать, что этот ветер будет?
Ведь мы не лезем с микрофонами к пророкам,
Зато достигли мудрых философий
И пластиковых банковских счетов.
И вожаки людей успешно вышли в люди,
И суррогаты апельсинового сока,
И чашки обезвреженного кофе
Нас ждут в любом
Из аэропортов.

Неважно, где. А важно, что под крышей.
Еще желателен хороший курс валюты.
В любое место выдаются визы,
В любом отеле мягкая кровать.
И если птицы закричат, мы не услышим.
Лишь иногда бывает зябко почему-то.
И мы тогда включаем телевизор
И смотрим жутик,
Чтоб спокойней спать.
 

***

Там, далёко-далёко,
                    на синем от гроз берегу,
Слышны топот, и пенье, и визги, и жаркие споры.
Что я знаю о детстве, которое я берегу?
Вот и лето, и мячик летает,
                    и школа нескоро.

Непонятное слово написано в лифте,
                    и стыдно спросить,
Но звучат водяные ступени Нескучного сада
И неведома взрослым трава под названием «сныть»,
А в земле мертвецы,
                    и еще там закопаны клады.

Но отцовской руки
                    так уверен весёлый посыл,
Что не страшно идти, и не рано, а в самую пору.
Вот они и уходят — счастливые, полные сил.
Вот и осень, и воздух пустеет,
                    а вечность нескоро.

***

Тексти публікуються згідно з виданнями:

  • Ирина Ратушинская «Стихи» — Одесса, ВПТО «Киноцентр», 1993
  • Ирина Ратушинская «Ветер в городе» — http://ratushinskaya.ru/page.php?id=1&table=poems&file=0&lang=ru

    ***

    Авторський сайт: http://ratushinskaya.ru/

       

  •  

    Навіґація по серверу:   «думай!» · «слова» · «нотатник» · бібліотека vesna.org.ua   Rambler's Top100