* * * * *
 

Елена Мулярова

 

 

Игра на повышение

Мы представляли с Сашкой сладкую парочку - шли в обнимку вдоль речки по дну ущелья от бара базы отдыха к нашему альплагерю. Он с недопитой бутылкой «Мартини» в руках, я - с недочитанной книжкой и в голубой панамке в белый горошек. Мы шли мимо погранзаставы, на камне гордо возвышался пограничник в камуфляже, с автоматом наперевес, в белых носках и тапочках. Сашка порывался добить с ним «Мартини», а я грозилась сдать его как американского шпиона.

Выпили мы одинаково, но Сашка опьянел быстрее и выглядел сейчас ниже среднего, а если честно, то довольно паршиво он выглядел. Невзрачный худой немолодой мужчина с нелепо торчащими волосами, одетый в рваную майку и дурацкие псевдолевисовские шорты. В городе я бы не позволила такому идти рядом с собой. Он мне сразу не понравился, еще когда мы садились в поезд. Мне даже и разговаривать с ним не хотелось. Я и не разговаривала, слушала в пол-уха, как он рассказывал другим о своих холодных ночевках, скальных подвигах и спасработах. Мне было неинтересно.

До тех пор, пока я сама не оказалась в таком месте, откуда страшно смотреть и вверх и вниз. Вверх - потому что непонятно, как туда дойдешь, а вниз - потому что элементарно кружится голова. И так получилось, что Сашка как бы сам собой шел рядом и говорил, куда ставить ногу, а куда - втыкать ледоруб. И после бараньих лбов я сбросила рюкзак на чахлую травку рядом с ним, а сама обняла его за плечи и так осталась сидеть, потому что мне позарез надо было после скал прижаться к чему-то человеческому. Он терпел довольно долго, а потом попросил меня снять каску, потому что ее острые края резали ему шею.

И на до жути крутом снежнике он спокойным голосом объяснял мне, что осталось уже немного, а потом, когда почти уже вся жидкость моего изнуренного организма вышла в сухой холодный воздух вместе с частым ротовым дыханием, и я была на грани паники, он завел со мной разговор о литературе, чтобы я успокоилась, и сказал, что даже если я упаду, он все равно стоит подо мной и всегда поймает, а в крайнем случае мы упадем вместе, и это даже приятно - вместе прокатиться по снегу.

"Ты только не уходи," - задыхаясь, повторяла я одно и то же. Сашка не уходил, и мне было все равно, как он выглядит и сколько раз в году чистит зубы и как проводит свободное время, и во что одевается. Когда мы долезли до ночевок, я разглядела его как следует. Одет он был прекрасно. В ярко-красной пуховке, накинутой на фиолетовую поларовую куртку, в белых гортексовых штанах, пластиковых ботинках небесного голубого цвета, а глаза его были еще ярче и синее. Да что там одежда, все в нем было прекрасно, как сказал покойный А.П., имея в виду, наверное, что-нибудь другое.

Я не знала еще подобных преображений, чтобы человек под небом был как небо, а на земле, как земля. Вниз я неумело спускалась по веревке, а он бежал рядом по снегу, как Иисус по воде словно посуху. И был таким же красивым, если только можно Иисуса Христа представить в пуховке фирмы «Mammut» и во всем остальном, купленном в магазине «Альпиндустрия» за бешенные деньги.

А внизу он стал опять как все, вернее, гораздо хуже. Но я уже не могла забыть того необыкновенного человека с синими глазами и ледорубом в руках, которым он был наверху. И я поняла, что готова пойти на многое, ради того, чтобы встречаться с ним еще и еще. Не правы те, кто считает, что падшие ангелы - неотразимые красавцы. Думаю, на земле они обладают отталкивающей внешностью и только в свете неба, помноженном на отраженный свет снега, обретают часть своей красоты, которая всего лишь отражение той, настоящей.

Что же, решила я, эта игра на повышение стоит свеч, и налобного фонаря, и примуса, который я научусь разводить в любую погоду, в дождь, снег и град. И я буду заливать в примус 95-й бензин и топить на нем в канчике снег и варить Сашке макароны и класть туда побольше тушенки, потому что он любит мясо. Теперь, когда у меня появилась новая цель в жизни - залезть на Эльбрус, я буду целый год тренироваться и ходить на скалодром и даже бегать по утрам, на потеху всем своим знакомым книжникам и фарисеям.

И Сашка потащит меня на эту хрестоматийную вершину, на которую залезть можно без особой техники, была бы выносливость и погода. Но я все равно буду плакать от жалости к себе, забившись в палатку и завернувшись во все наши теплые вещи недалеко от сгоревшего Приюта 11-ти, а Сашка в это время будет варить на примусе макароны с тушенкой, потому что мне нужно будет поесть мяса, несмотря на горную болезнь и полное отсутствие аппетита.

Но потом мы все же доползем до верхней точки, и Сашка будет там стоять красивый как никогда, а я, закутанная до покрасневших глаз, с сосулькой под носом, со вздувшимися на коленях штанами и стертыми в кровь промокшими ногами, буду выглядеть как пугало, если только, конечно, найдется кого пугать на высоте 5600 метров над уровнем моря.

А на следующее лето он возьмет меня в экспедицию в Каркорум в Пакистан. Я поеду поваром и буду действовать на нервы местному офицеру связи, который не привык, чтобы поваром в экспедиции была женщина, к тому же белая. Я буду будить Сашку и его товарищей неизменным «Брекфаст ис рэди, сэр!». И этот брекфаст будет сначала ниже всякой критики, а потом ничего, я научусь готовить вполне сносно. А когда Сашка уйдет на гору, я буду по рации передавать ему, что Барс 17-й целует Барса 22-го и очень по нему скучает, и все это на дурном английском языке. И мы станем посмешищем сезона, но Сашке будет приятно.

А в перерывах между восхождениями Сашка будет тренировать меня на скалах и в снегу, и однажды мы оба поймем, что я на десять лет моложе, и всегда следила за своим здоровьем, и меньше пила, больше спала, лучше питалась и почти не курила. Я никогда не смогу подняться до его уровня человека-легенды, ходившего в одиночку по самым сложным маршрутам, но подготовленной я стану не хуже. И Сашка начнет брать меня в горы, мы будем ходить в двойке на Тянь-Шане, Памире и даже в Гималаях, и я почти перестану бояться, но нужен он мне будет по-прежнему.

И у нас еще останется немного времени, его времени, потому что альпинисты ближе к пятидесяти, если остаются в живых, завязывают по возрасту, так вот, у нас останется время, чтобы сходить на восьмитысячники. И все будет складываться на редкость удачно, мы найдем спонсоров, оплачивающих дорогущие пермиты на восхождения, и я буду сниматься в рекламном ролике на Килиманджаро, потому что всегда была довольно киногеничной, а Сашка будет издеваться надо мной, но я вдруг увижу, что, пожалуй, и он тоже считает меня красивой.

Восьмитысячники закончатся, а сил у нас будет еще полно, на земле Сашка будет все хуже, а на небе все красивей, и тогда мы поймем, что спускаться нам не хочется и, в общем-то, даже незачем. И тогда Господь Бог, который, больше милостив, чем справедлив, специально для нас, двух влюбленных в собственные иллюзии сумасшедших, поставит девяти- и даже десятитычники, которые мы втайне от всех одолеем, причем без кислородных баллонов.

Ну а дальше все, игра на повышение не может длиться бесконечно. Ни я, ни Сашка так и не станем ни Святым Иаковом, чтобы лезть в небо по лестнице, ни даже индийским йогом, чтобы подняться туда же по веревке хотя бы и с помощью жумара. Придет усталость, и настанет ночь с близким и холодным блеском звезд, как это всегда бывает в хорошую погоду на высоте. И тогда небесная лавина накроет нас своим сиянием словно легким пуховым спальником, и мы счастливо отключимся под ней в один прекрасный миг.
 

***
 

Текст текстов

"Беги, возлюбленный мой..."
Песнь песней

Беги, возлюбленый мой, ко мне, и я научу тебя теории хаоса, с помощью которой японцы изучают падение листьев осенью. Скоро осень, возлюбленный мой, и я обрушусь на тебя в хаотическом падении разноцветных листьев криптомерии, тутовника, сакуры, березы, осины и даже того вяза-долгожителя, вокруг которого водили хороводы Пушкин, Куприн, Бунин, Цветаева и мы с тобой в наши лучшие дни.

Беги от меня, возлюбленный мой, и не гуляй со мной по улицам, не встречайся со мной на станциях метро моего, ибо нет у меня чувства ритма, нет у меня компаса, гироскопа, буссоли и даже сейсмографа. Прогулки со мной станут для тебя хаосом. Улицы поднимутся подобно стенам, небо совьется в свиток, а асфальт разверзнется под ногами и поглотит джипы и запорожцы, не отличая первых от последних.

Беги, возлюбленный мой, ко мне, иначе я побегу к тебе сама. Ибо ты мой странный аттрактор, и твоя нерегулярная траектория притягивает меня к тебе. И я лечу к тебе по гиперболе, и я скольжу к тебе по параболе, и ползу по кривой, и цепляюсь за крестовину оси координат, чтобы не свалиться в минус, туда, где нет тебя, возлюбленный мой, а есть только тьма, холод, Alt+F4 и скрежет зубовный.

Беги, возлюбленный мой, от меня, не встречайся со мной на бульварах, не сиди со мной в барах, не покупай мне коктейли с синим молоком на скудный остаток зарплаты твоей. Приходи ко мне по телефоным проводам, опускай свои письма в виртуальное дупло, и anonim@russ.ru принесет их мне. Снизойди на меня золотым дождем килобайт, вниди в лоно мое с характерным потрескиванием и скоростью 14400.

Беги, возлюбленный мой, ко мне, и мы вместе с тобой перенесемся по телефоным проводам в виртуальный рай, где нет ни хаоса, ни печали, ни воздыхания, а только слова кириллицей и пир духа. И мы там будем суть не мужчина и женщина, а файлы с расширением love. Мы будем You.love + My.love, и мы наплодим много разных текстиков и будем любить их и воспитывать без страха и упрека, но в свете и истине.

Я жду тебя, возлюбленный мой, чтобы ты любил меня дома и на работе, в очках и без очков, в on line и вне его. Чтобы ты любил меня в позе Ctrl+S forewer и в позе F1 с криком “help”, и в позе F3 видел меня насквозь, и в позе F6 двигал меня туда-сюда, и в позе F8 удалял печали мои. Но, заклинаю тебя, возлюбленный мой, не надо любить меня в позе F10 и в позе Alt+F4. Эти позы я не люблю. Не люблю, и все.
 

***
 

Три истории

Николай Васильевич Гоголь, изнуренный многодневной голодовкой и религиозным жаром, наконец решился. Дрожащим пальцем он потянулся к клавише F8. Грубоватый ноготь с омерзительным звуком стукнулся о пластик дешевой клавиатуры, которую приятель приобрел для Н.В. по случаю на Митинском радиорынке. Все более приходя в ужас, Гоголь нажал, потом подтвердил Enter-ом и без чувств упал на вытертый коврик у пламенеющего камина... Осторожно, в одних носках, в комнату вошел лакей Петрушка. Он опасливо покосился на спящего хозяина и привычно удивился, как такое тщедушное тело может издавать столь чудовищной силы храп. Петрушка подошел к компьютеру, который по счастью хозяин позабыл выключить, и Undeletе-ом восстановил второй том “Мертвых душ”. Он быстренько перекинул все на дискету, потом спрятал ее в карман армяка, выключил компьютер и удалился так же бесшумно, как появился.

Татьяна закончила послание, легким движением пальчика вызвала адрес, который уже давно знала наизусть: “udjin@oneg.spb.ru”. Она отправила письмо, выключила компьютер, задула свечу и упала на белеющую в темноте перину... Евгений вернулся в имение на рассвете, в пятом часу. Первым делом он вышел на сеанс модемной связи, увидел бегущие разноцветные буковки и страшно обрадовался. Писали ему редко, и Евгений обижался на своих друзей. Ему казалось, что они совсем о нем позабыли. Но когда Евгений увидел адрес: “tanya@larin.spb.ru”, то пробормотал сквозь зубы: “Опять эта... ” - и стер сообщение, не читая. Выходит, зря Таня до боли в глазах, под ворчание няни, справедливо считающей компьютер бесовским изобретением, набирала: “Я вас люблю, чего же боле…” Ничего.

Маша отправила по электронной почте письмо Мите в Петербург. Уведомление о доставке пришло, а ответ - нет. Маша была упрямой девушкой. Дождавшись льготного тарифа, она позвонила Мите. Он поднял трубку, но говорил с ней не больше минуты. Он сказал, что заболел, и у него нет сил разговаривать вообще ни с кем. Еще несколько часов Маша думала. А потом нашла выход. Она решила обратиться к держателю самой совершенной в мире почтовой машины, чьи клиенты настолько уверены в успехе связи, что могут уже не ждать ответа. Маша порылась в шкафу, достала молитвослов, нашла “Канон о болящем” и принялась читать. Теперь она все сделала как надо - и успокоилась...
 

***
 

Женский роман как школа мужества для автора

Однажды, изучив содержимое моего книжного шкафа, один человек произнес:

- Мало у тебя книг, но зато ни одной лишней, только самые лучшие.

Мне было приятно это услышать. Я, действительно, старалась. Но с некоторых пор ситуация изменилась. На моих полках, среди корешков, выдержанных в скромных тонах, появились другие, вызывающе яркие и блестящие. На их глянцевых обложках расположились девицы с призывно полуоткрытыми губами и взглядом, якобы затуманенным страстью. На самом деле это полиграфический дефект, присущий любому слишком яркому изданию.

Эти книги написала некая Юлия Снегова. Вы будете смеяться, но это я сама. Я сама написала четыре любовных романа, названия которых звучат как названия серий одного и того же индийского фильма. Первый - “Мужчина из мечты”, второй - “Научи меня любить”, третий - “Карнавал страсти”, над названием четвертого редактор еще ломает голову. Все мои варианты кажутся ему не достаточно привлекательными с коммерческой точки зрения.

Мой путь в женскую романистику был легким и беспечным до неприличия, чего кстати, не скажешь о самом пребывании в этом жанре. Раньше, время от времени, я сочиняла стихи. Я никогда не писала даже рассказов, за все время учебы в трех ВУЗах, я не написала самостоятельно ни одной курсовой. Я почти никогда не писала писем. Мою лень сумел победить только замаячивший впереди длинный доллар.

Я искала работу и чуть было не подалась в секретарши, но тут одна знакомая спросила, не хочу ли я написать любовный роман? Эта идея казалась мне абсолютно неправдоподобной, причем до тех пор, пока одно преуспевающее московское издательство не заключило с мной договор и не выдало мне первый аванс. Меня предупреждали, что писание коммерческих романов - это тяжелая, однообразная и, скорее, физическая работа. Но эйфория от первого успеха овладела мной настолько, что я летала на крыльях, склеенных из зеленых бумажек.

Как только я села за работу, эйфория сменилась глубочайшим отвращением. Это состояние не покидало меня на протяжении всех четырех моих романов, менялись только его оттенки. Как зеленый цвет может быть изумрудным, травяным или просто темным, так мое отвращение колебалось в диапазоне от отстраненного, почти философского, до глубоко личного, переходящего в ненависть. Я поняла, что невозможно победить отвращение состоянием спокойного профессионализма, противоядие тут может быть только одно - любовь. Автор должен каким-то образом исхитриться, укусить виртуальными зубами собственный виртуальный локоть и полюбить своих героев, что почти так же тяжело, как полюбить своих читателей.

Казалось бы, в писании подобного рода романов нет ничего особенно сложного. Все сводится к нескольким нехитрым правилам: простой, исключающий странноватые метафоры, язык; всё, даже воспоминания, должно происходить в реальном времени; как минимум три подробные эротические сцены и неизбежный happy end. Что касается эротических сцен, то сначала я выписывала их со старательностью нимфоманки. Наверное Эммануэль Арсан осталась бы мной довольна, а сцена анального секса в стойбище бедуинов заслуживает специального приза за авторскую находчивость. У моих героинь и, кажется, даже героев то и дело увлажнялось лоно, некий таинственный орган, которого нельзя отыскать ни в одном анатомическом атласе.

Не знаю, почему мне было так противно? Вроде, и герои у меня довольно милые люди, и от приключений, которые я им напридумала, я бы и сама не отказалась. Читаются мои романы действительно легко, я слышала это от многих, но вот пишутся... Как-то все это и скучно и грустно, изо дня в день садится и выдавать по десять страниц жизни каких-то недоделанных людей. Фантазия должна быть мимолетной, а не растянутой на четыреста страниц. Сама же я сюжетом увлекалась, только пока сочиняла заявку.

Без любви я все это делала, без любви... В итоге второй роман издательство вернуло мне на доделку. Редактор заявила, что главный герой-любовник не может быть настолько хорошим, да и вообще психологизма не достаточно. Я была в бешенстве. Мало того, что я мучилась над этими придурками три месяца, так им еще нужен психологизм и внутренние противоречия. В довершении всего, меня разоблачили. “Мне кажется, - сказала редактор, - вы пишете с отвращением.” Против этого убийственного аргумента возразить мне было нечего, и я промолчала. Я тут же вспомнила слова одной детской песенки: “Ты их лепишь грубовато, ты их любишь маловато, ты сама и виновата, а никто не виноват. - Оставалось только приговаривать, - Если кукла выйдет плохо, назову ее Бедняжка. Если клоун выйдет плохо, назову ее Бедняк.”

Конечно, любила я их не слишком. Уже к середине романа я забывала какого цвета волосы у моих главных героев. Я с позорным автоматизмом наделяла их красиво очерченными губами, тонкими пальцами и глазами, удлиненными к вискам. Эти самые глаза я нагло стащила у персонажей Набокова и Газданова. В трудную минуту мои герои, все как один, мерили комнату шагами, а половой акт заканчивался у них одинаково - сладкой судорогой. Честно следуя условиям договора, и им всем обеспечивала счастливый конец. Но как же мне хотелось написать эпилог, хотя бы для внутреннего пользования.

Заключительную сцену я представляю во всех ее восхитительных подробностях. Вот они сидят за праздничным столом мои, только что переженившиеся герои. Они счастливы, они могут наконец расслабиться, но не тут-то было. В комнату походкой командора входит мрачная женщина Юлия Мироновна Снегова, этакая бритоголовая солдат Джейн, в высоких ботинках и камуфляжных штанах. В руках у нее автомат УЗИ или какой-нибудь там огнеметный бластер, как у компьютерного вояки. Герои опротивели ей настолько, что она не желает слушать их стенания и мольбы о пощаде. Она расстреливает их с ходу, части тел размазываются по стенам, лоно Юлии Мироновны, если оно только у нее есть, увлажняется. Вот это настоящий happy end.

Мои герои могут спать спокойно. Я никогда не обойдусь с ними так жестоко. Мое обещание убить их - скорее риторическая угроза. Так родители в сердцах кричат на непослушных детей. Мои герои, а в особенности, героини - это мои дефективные дети. Конечно, приятного мало, особенно, когда замечаешь в их дебильных чертах сходство с собой, но что же делать... Они действительно чем-то на меня похожи, эти нервные и взбалмошные девицы. Нина из первого романа беззастенчиво копается в прошлом своего прекрасного принца, Лиза из второго носится по всему свету в поисках так называемой любви, хотя на самом деле ей просто скучно. Ася из “Карнавала страсти” как и я предпочитает закомплексованных неврастеников, а Женя из последней книги вообще зарабатывает сексом по телефону. Я делаю то же самое, только на компьютере.

Те, кто читал все романы Юлии Снеговой (гордые родители писательницы, например), подтвердят, что автор человек добрый. Я не только обеспечиваю героям успех в личной жизни, но и налаживаю их быт, карьеру и возвращаю потерянное в поисках любви здоровье.

Ну хорошо, спросите вы, а как же литература? Лежали рядом с настоящей литературой коммерческие романы или не лежали? Отвечу так, пожалуй, рядом с литературой лежал, и даже до сих пор полеживает, автор. Человек, совсем уж далекий от литературы такого не напишет. Но и слишком трепетно относящийся к литературе, не напишет тоже. Нужна некоторая отстраненная середина, здоровый цинизм самоучки. Кто они, авторы женских романов? Женщины молодые и средних лет, филологи, журналистки, бывшие переводчицы. Мужчины в этом жанре не живут, не выдерживают накала однообразия. Между тем, женщины успешно работают во всех коммерческих жанрах, пишут фэнтези, фантастику, мистические триллеры, боевики под мужскими фамилиями, детективы, любовные романы. Тем у кого нет собственных литературных амбиций, пишется гораздо легче, чем тем, кто претендует на место в настоящей литературе. Иногда мы собираемся и ведем цеховые разговоры, обсуждаем, что безнравственней: описывать сцены убийства или эротические сцены.

Когда я только начинала, то самонадеянно считала, что можно сделать два в одном - написать коммерческое и вместе с тем по-настоящему хорошее произведение. Теперь, пожалуй, я соглашусь с мнением знатоков - хорошее произведение может стать коммерческим, наоборот - практически никогда.

Правда, у авторов коммерческих романов бывают минуты литературного просветления, редко, где-нибудь во время не слишком важных описаний, когда удачно подберутся два-три слова. Напишешь что-нибудь вроде: “подул ветер, и шелк реки недовольно поморщился” или “на его груди золотой змеей покоился саксофон” и подумаешь: “все равно редактор скорей всего заменит, а не заменит, так все равно ведь никто не оценит.” Вообще, работать с текстом на уровне слов в этом деле нерентабельно. На творческие кризисы мы не имеем права - договор заключается обычно на три месяца, приходится писать в любом состоянии души и тела. Зато у нас, как у всяких способных к репродукции женщин, регулярно бывают критические дни. Только длятся они по месяцу и никто еще не придумал таких крылышек, чтобы чувствовать в эти дни, если не комфорт, то хотя бы сухость. Это происходит так: после заключения договора автор обычно полтора месяца каждый день собирается начать писать, но никак не может по причине, изложенной выше. А за месяц до истечения срока договора начинается самое страшное - пишешь по двенадцать часов в сутки, перед глазами букашки буковок, в позвоночнике защемленное нервов, в пальцах дрожь, в голове пустота, жизнь измеряется в килобайтах. При слове “любовь” рука тянется к пистолету. После сдачи начинается послеромановая депрессия, по симптомам похожая на послеродовую.

Варлам Шаламов в “Колымских рассказах” употребляет слово “тискальщик”. Так в лагерях называли начитанных интеллигентов, которые могли часами пересказывать, то есть “тискать” содержание фильмов и книг. За это им не давали умереть с голоду и освобождали от самой тяжелой работы. Но не более того. Так и мы, “тискаем” свои романы, в сущности, за гроши. Но роптать глупо, наши книжки - одноразовая продукция, перечитывать их станут разве что наши близкие родственники.

Коммерческая литература чем-то напоминает пирамиду, на вершине которой восседает главный редактор, ниже редакторы серий, еще ниже - редакторы отдельных книг, потом авторы. У подножия толпится благодарная публика - читатели. Редакторы берут на себя смелость решать, что, как и в каком количестве хочет читатель. Практически все со страшной силой расплодившиеся у нас коммерческие жанры - это не слишком умелая калька с их американских и западноевропейских аналогов. Хотя что-то такое в России было до революции, но до наших дней в дожил только детектив. Все остальное пришлось рожать заново с оглядкой на англоязычные тексты.

На мой взгляд, пресловутый happy and вообще чужд русскому менталитету. Свадьба бывает лишь в народных сказках, да и то там все угощение льется мимо рта автора. Лучшие же произведения классиков о любви заканчиваются неопределенной и печальной нотой. Редакторы считают: народ устал, народ скучает, ему хочется ясности, мордобоя, ужаса, секса, большой и чистой любви с походом в ЗАГС. Хорошо, будет вам и одно, и другое, и третье. За отдельную плату все это можно запихнуть в один роман и назвать его, скажем, “Полюби меня такого.”

Два года я зарабатывала романами и, как ни странно, не считаю это время потерянным для себя. Я благодарна этому жанру, он научил меня многому. Дисциплине, умению планировать время, не поддаваться отчаянию, писать не благодаря, а вопреки. Я не боюсь теперь браться за прозаический текст любой сложности, хотя, может быть, это и не совсем хорошо. Я благодарно редактору моих книг за то, что она отучила меня от пассивных конструкций и научила избавляться от стилистических неточностей. Отдельная благодарность за рецепт приготовления мяса с романтическим названием “балерина”.

Иногда мне кажется, что я сама сижу в компьютере у некоего автора, усталой женщины с неустойчивой психикой. Я с легкостью представляю себе следующую сцену. Редактор вызывает автора к себе в кабинет и с плохо скрываемым брезгливым недоумением говорит ей: “Что вы себе позволяете? Почему ваша героиня то несет какую-то заумь, а то выражается хуже продавшицы овощного магазина. Вот например, в девятой главе она назвала свою лучшую подругу словом на букву “Ж”, а своего возлюбленного словом на букву “М”. И еще, где же эротические сцены, почему их так мало? Мы же современные люди! И одевается она у вас как-то не слишком...”

Я верю, что автор справится с отвращением к выдуманному им сюжету и приведет меня к happy end’у.
 

***
 

Преодоление холода

"знаю твои дела; ты не холоден, ни горяч;
о, если бы ты был холоден или горяч!"
Апокалипсис 3,15

Теплые колготки. Рейтузы. Свитер. Полосатый бухарский халат. Фетровая казахская шапочка на голове. Круглые сутки работающий обогреватель. Во сне езда на собаках по заснеженной равнине... В середине июля тот же самый персонаж лежал(а) топлесс в квартире своего друга, который время от времени обрызгивал ее водой из пульверизатора. А потом наступила зима, холод, см. выше...

Существует специфический тип разговоров, когда собеседники мучительно выясняют, кто кого сборет или, если публика собирается толерантная - что кому больше нравится: постмодернизм или реализм, джаз или рок, брюнеты или блондины, жара или холод. Слово выбирающим холод.

Холод собирает воедино, холод кристаллизует, структурирует, холод заставляет задуматься. Задуматься о способах выживания, то есть взаимодействия с холодом. Есть всего три способа взаимодействия с чем угодно - поражение, победа и договор. Способ первый - затаиться и переждать, впасть в спячку до наступления тепла. Можно и не проснуться. “Не спи - замерзнешь!” - кричат им доброжелатели. Лучше бы это звучало так: “Не замерзай - уснешь! Да так и не проснешься, будешь и летом ходить замороженный.” И, добавим, никто на тебя такого не польстится, ни Снежная Королева с ее устремленными в вечность колючими глазами, ни теплогубая Герда, знававшая твои лучшие времена. Впрочем, каждый достоин той температуры, которую выбирает.

Победа над холодом - обратная сторона поражения, красивая сказка со счастливым концом. Разрумянившиеся радостные лица лыжников. Шуба в несколько сотен минимальных зарплат, вечер у камина с бокалом глинтвейна в руках. Щедрый Санта в обнимку с пахнущей водкой и дешевой парфюмерией Снегурочкой. Изредка сказки сбываются, но лучше на это не рассчитывать.

Холод сильнее, победить его невозможно, у него больше ресурсов. Холод все равно возьмет свое, вернее своих. Выбирающих теплых на вид и ощупь людей с ледяным нутром, солнечные сверкающие пространства, задержаться в которых равносильно смерти. Смерть от холода легка и приятна, но умирать что-то не хочется. Поэтому лучше договариваться. Это нелегко. Холод прямолинеен, но лжив. Честные игры с холодом невозможны. Холод можно обманывать, холод нужно обманывать, иначе обманет он, подкрадется незаметно, когда будешь расслаблен и не готов, легко одет, с душой нараспашку и непокрытой головой.

Чтобы обмануть холод, сделай вид, что тебе тепло. Не показывай, что боишься его, холод этого не прощает. Холоду надо смело смотреть прямо в ледяные глаза и смеяться. Это трудно только в первые дни заморозков, а потом улыбка намертво примерзает к губам, как будто была там всегда. Плакать, жаловаться, сетовать и ныть на холоде запрещается. Это даже хуже, чем заснуть. С холодом лучше оставаться один на один, холод требует самодостаточности. Не следует просить ни помощи, ни тепла у других. Спящий рядом теплый человек, в конечном счете, обойдется дороже, чем плата по счетчику за электрообогреватель. Приятно, когда кто-нибудь согревает твои замерзшие ладони своим дыханием, но толстые варежки из колючей шерсти надежнее.

Холод всегда с тобой, поэтому к нему нужно готовиться заранее. Делать разнообразные запасы, отложить амбиции до лучших теплых времен, которые могут не наступить никогда. Холод диктует правила игры, и тут ничего не поделаешь, придется их принять. Тепло одеваться, есть горячую высококалорийную пищу, пить обжигающие напитки. Не выделываться, купить себе, наконец, зимние сапоги! Много и быстро двигаться, генерировать свое личное тепло, чтобы не бороться, но противостоять холоду.

Существует теория, что земного тяготения, на самом деле, нет. Это холод выдавливает из безвоздушного пространства предметы и кидает их на Землю, это холод прижимает нас к земле и заставляет сгибаться и съеживаться. Пар изо рта никого не согреет, горячие глаза создают лишь иллюзию тепла, на морозе долго не пропрыгаешь. Но и метро не отапливается никогда, даже в дни жесточайшего минуса. Метро обогревается теплом присутствующих внутри людей и механизмов. И если открыть дверцу работающего холодильника, температура в комнате повысится. Эти факты внушают оптимизм и надежду на то, что договор с холодом возможен и входит в сферу интересов обеих сторон. Мало кто догадывается о том, что мы нужны холоду так же, как он нужен нам. Мы без холода - жалкая теплая лужица, холод без нас - бессмысленная игра на понижение градуса. Если нас не будет, с кем ему играть в его вечное холодно-горячо?

Всего пара-тройка зим уходит на усвоение этих нехитрых правил. И потом наступают совсем другие времена. Ты понимаешь, что договор с холодом заключен и вступил в силу. То ли ты одолел холод, то ли он одолел тебя, в сущности, это не важно, потому что ты уже ничего не чувствуешь, ни холода, ни тепла. Наступает что-то вроде сенсорной депривации, и мир оборачивается бесконечной сменой странных галлюцинаций. То он обрушивается на тебя жарким фейерверком огней, то застит глаза ледяным крошевом.

И только тогда ты поймешь, что этот, бросающий тебя то в жар то в холод, мир не холоден, не горяч. Он станет таким, каким ты сам сделаешь его, если будешь горяч или холоден.
 

***
 

Більше текстів Елены Муляровой: http://grustno.hobby.ru/prose/melena.htm

ЖЖ: http://m-elena.livejournal.com

Facebook: http://www.facebook.com/elena.muliarova

 

 

Навіґація по серверу:   «думай!» · «слова» · «нотатник» · бібліотека vesna.org.ua   Rambler's Top100