* * * * *
 

Григорий Поженян

 

20.09.1922 — 20.09.2005.

Фронтовик, моряк. Командир диверсійного підрозділу, який в серпні 1941-го відбив у німців водопровідну станцію під Одесою і подав у місто воду. Був записаний в перелік загиблих — разом з рештою учасників цієї акції. Вижив. Воював до 45-го.
 

Юность моя

Комсомольская юность моя, мы с тобою
наши версты считали от боя до боя;
наши губы немели,
                    наши мачты горели,
нас хирурги спасали, а мы не старели.
Что я помню?
          Дороги,
                  дороги,
                           дороги,
столбовые дымящиеся перекрестки,
часовых у колодца, ночные тревоги,
клещи стрел на подклеенной мылом двухверстке,
ночи, длинные, синие, ночи без края,
тяжесть мокрых сапог,
                    вечный холод зюйдвестки
и смешную мечту об окне с занавеской,
о которой мой друг загрустил, умирая.
Что я помню?
В семнадцать —
           прощание с домом,
в девятнадцать — две тонких нашивки курсанта,
а потом трехчасовая вспышка десанта, —
и сестра в изголовье с бутылочкой брома.
А потом — немота, неподвижность суставов,
первый шаг, первый крик затянувшийся: «Мама!»
И опять уходящие к югу упрямо
бесконечные ленты летящих составов,
и опять тишина затаенных причалов.
Но опять, по старинной солдатской привычке,
хватишь стопку, ругнешь отсыревшую спичку,
обернешься — и все начинаешь сначала.
Все сначала, как будто бы вечер вчерашний
две судьбы разграничил луною горбатой:
жизнь без риска —
                    за дальней чертой медсанбата,
жизнь взахлеб —
там, где бой,
                    там, где риск, там, где страшно.
Комсомольская юность моя,
                                   все, что было,
не прошло,
           не состарилось,
                      не остыло.
Нас бинтом пеленали,
                 нас пулей учили,
нас почти разлучали,
                 но не разлучили.

1947
 

***

Все до боли знакомо:
стрелы мачт, скрип задумчивых талей,
грозный окрик старпома,
грузный стук деревянных сандалий,
жесткость флотских подушек
и щитов броневая подкова,
дула дремлющих пушек,
словно губы, замкнувшие слово...
Здесь не в моде калоши,
здесь, как флаги, расправлены плечи,
здесь не стонут от ноши
и не любят туманные речи.
Дайте право на выход —
турбины теплы и готовы.
Без упреков и выгод
эти люди обрубят швартовы.
И, не терпящий фальши,
перед тем как уйти из залива,
вскинет флаги сигнальщик,
написав: «Оставаться счяастливо».
С ними ростом я выше,
влюбленней в зарю и храбрее.
К черту стены и крыши,
пусть наколется небо на реи,
пусть кричат альбатросы,
пусть парой летают орланы!
Тот покоя не просит,
кто на длинной волне океана.
Пусть гремит непокорно
флотский колокол громкого боя!..
Как для храбрых просторно
океанское поле рябое!

1947
 

Небо осенью выше...
(из поэмы «Одесская хроника (сентябрь 1941 г.)»)

Небо осенью выше,
                                печальней
                                               светлее.
Лес — красивей,
                           особенно ясностью
                                                           просек.
Так я вижу его
                           и ничуть не жалею,
что приходит пора,
                           уносящая росы,
что кружится листва,
                           что последняя стая
журавлей
отлетает, тревогой объята.
В этот час,
                  в сыроватой земле прорастая,
начинают свой путь молодые опята.
И не жаль
           журавлиных протяжных известий.
Если осень,
                 пусть осень.
                                      Но только б не рано.
Пусть, как в жизни людей,
                           необычно, не вместе
оголяются ветви берез и каштанов.
Но бывает...
              орешник зеленый-зеленый,
а негнущийся дуб —
                           облетевший и черный...
Что мне гнущихся прутьев
                           земные поклоны?
Мне б дубы да дубы
                           в вышине непокорной,
мне б сурового кедра янтарные соки,
вот того,
            с побуревшим стволом в два обхвата.
Осень!
            Час листопада под небом высоким.
Осень!
            Первое острое чувство утраты.
Дай мне, сердце, бескрайний полет
                                                   голубиный,
собери все опавшие листья у веток.
Облетают рябины, облетают рябины...
А к чему мне рябины?
Я не про это...

1953 — 1954
 

Ближний бой

Еще мальчишкой,
жившим в мире книг,
с тревогой сняв рубаху,
нырнул я под канат
на яркий ринг,
идя на встречу страху.
Сухие ноги,
плотно сжатый рот,
огонь ледка под сердцем
и молодость
влекли меня вперед,
не дав мне оглядеться.
Я двигался
сквозь ложный стук шлепков,
порывистый и колкий.
Ни мудрости отходов,
ни нырков, —
на ближний бой, и только.
К нему, к нему — срезая «круг юлы»,
не тратя время даром.
И замерли судейские столы,
когда глухим ударом,
меня, совсем открытого, в углу
он бросил под канаты...
О юность не лежавших на полу,
как, легкая, щедра ты,
как ты наивна в ясности своей,
с подстриженною челкой!
Но, выбор сделан: до последних дней —
на ближний бой, и только.

1957
 

Погоня

Я старею, и снятся мне травы,
а в ушах то сверчки, то шмели.
Но к чему наводить переправы
на оставленный берег вдали!
Ни продуктов, ни шифра, ни грязи
не хочу ни сейчас, ни потом.
Мне сказали:
— Взорвете понтон
и останетесь в плавнях для связи. —
...И остался один во вселенной,
прислонившись к понтону щекой,
восемнадцатилетний военный
с обнаженной гранатной чекой.
С той поры я бегу и бегу,
а за мною собаки по следу.
Все — на той стороне.
Я последний
на последнем своем берегу.
И гудят, и гудят провода.
Боль стихает. На сердце покойней.
Так безногому снится погоня,
неразлучная с ним навсегда.

1960
 

***

Нужно, чтоб кто-то кого-то любил.
Это наивно, и это не ново.
Не исчезай, петушиное слово.
Нужно, чтоб кто-то кого-то любил.
Нужно, чтоб кто-то кого-то любил:
толстых, худых, одиноких, недужных,
робких, больных — обязательно нужно,
нужно, чтоб кто-то кого-то любил.
Лось возвращенье весны протрубил,
ласточка крылья над ним распластала.
Этого мало, как этого мало!
Нужно, чтоб кто-то кого-то любил.
Чистой воды — морякам под килем,
чистого неба — летающим в небе.
Думайте, люди, о боге, о хлебе,
но не забудьте, пока мы живем:
нет раздвоенья у супертурбин,
нет у земли ни конца, ни начала.
Мозг человеческий — как это мало.
Нужно, чтоб кто-то кого-то любил.

1970
 

Пока сирень в глазах не отцвела...

                            Г. Гельштейну

Спешите делать добрые дела,
пока еще не склевана рябина,
пока еще не ломана калина,
пока береста совести бела.
Спешите делать добрые дела.
В колесах дружбы так привычны палки,
в больницах так медлительны каталки,
а щель просвета так порой мала.
А ложь святая столько гнезд свила,
анчары гримируя под оливы.
У моря все отливы и отливы,
хоть бей в синопские колокола.
Пока сирень в глазах не отцвела,
и женщины не трубят в путь обратный,
да будут плечи у мужчин квадратны.
Спешите делать добрые дела.

1976
 

1-й взвод

Сколько б ножниц судьбы ни ломал
в этих минных сетях перемета,
как бы ни был тот год перемотан:
все лиман, да лиман, да лиман,
все болота, болота, болота.
До по звуку стреляющий кто-то —
неудавшийся меломан.
Хлопота, недосып да ломота
и спасительный самообман
в бесконечных ночах обмолота.
Ни звезды, ни залетной куги,
ни своих, ни чужих на полсвета.
И бесцельно считаешь шаги,
а мгновенья как вечность долги.
Ночь должна не дожить до рассвета.
Те, кто тащат, как мулы, тюки
под мостом, на изломе реки,
растасуют взрывные галеты,
и привычным движеньем руки
в гнезда будут взрыватели вдеты.
Все
    заранее предрешено,
и ничто измениться не может:
день, что мною пока-что не прожит,
кто-то должен прожить все равно.
Нож, который метать суждено,
будет вовремя вынут из ножен.
Шнур бикфордов уже не тревожит,
если начал змеиться давно.
И бесстрастно досмотрит кино
тот,
    кто наши дела подытожит.
А хлебать госпитальные сны
из санбатовских пригоршней бреда —
значит знать, что овчарки — красны,
что кузнечики — дети весны,
как собаки, бежали по следу,
что под утро бинты не тесны,
что порой доползти до сосны —
все равно что дожить
до Победы.

1980
 

***

Как живется?
Об этом спроси у стихов.
Их то душит мороз,
то гнетет от мехов.
То им в тягость подзол,
то песчаник не впрок.
Им то узок камзол.
То толщинник широк.
Им носи, подавай
то в обход, то в обгон
на поду — каравай,
со слезой — самогон.
Им возвысь то стрельца,
то, простите, царя.
Их — то в степь без конца.
То катай — за моря.
А еще — воскреси
и да не обессудь.
Оживи, обнеси,
вечно праведным будь.
Не горюй на мели,
не беги от облав.
Грязь молвы — обели.
Клевету — обезглавь.
Чтобы вдоволь удач
без тщеславной шуги.
Если плачется — плачь.
Петь не можешь — моги.
 

***

Чтоб себя превозмочь,
нужно кепочку сбить набекрень.
Удлиняется ночь,
убывает беспечности день.
Но не стоит дрожать,
и над пеной любых передряг
нужно стойко держать
свой потрёпанный временем флаг.
Я, как старый боец,
дверь ногою в кабак отворю.
Опрокину стопец
и под пиво его повторю.
Навалюсь на метель,
обниму на рассвете жену.
И, как двери с петель,
прямо к зимнему морю шагну.
В храме мер и весов
не учесть предпоследнюю ночь.
Нужно все — на засов,
чтоб однажды себя превозмочь.
 

Талант

Еще не зная, что тебя влечет
на рифы неизведанных открытий,
кто поселился, ангел или черт,
в душе, поднявшей паруса отплытий,
еще на изначальном рубеже
ты в поисках глубин идешь мористей,
а тень сомненья расползлась уже
по коже неоформившихся истин.
Но, скрытой одержимостью влеком,
внеклеточной и внематериковой властью,
прозрения накатывая ком,
себя ты чьей-то ощущаешь частью.
Талант надличен.
Как ты ни зови,
как ни тащи за хвост кота удачи —
кровь под ногтями и крыло в крови.
Чем ближе сласти —
горечь правды дальше.
Талант надличен.
Нет ни вечных льдов,
ни тайною задушенной ошибки.
Уже давно под тяжестью годов
заждались нас
пророчества пушинки.
Талант надличен.
Лишь хватило б сил,
все отметая над тщетой вчерашней,
встать у холмов безвременных могил
и ощутить, что ничего не страшно.
 

***

Мир забывает тех,
кому не повезло.
И если ты промазал на дуэли,
забыл свой кортик на чужой постели,
упал с коня
или сломал весло, —
спасенья нет.
Тебя забудет мир.
Без вздоха,
сожаления
и плача.
Свою удачу опроверг кумир.
Таков закон.
Да здравствует удача.
 

***

Пока пути чисты,
господь, друзей храни,
и я не жгу мосты
и не гашу огни.
У жизни на краю
не ерзаю, не лгу.
Живу, пока могу,
пока могу — пою.
 

Прорубь

И вырубил прорубь,
а лед — толщиною в три пальца.
Ты тоже попробуй.
Достойней нырять, чем трепаться.
И сразу все ясно,
и по снегу ножки босые.
И будешь ты красным,
а может быть — белым и синим.
Смеялись: припайщик,
объелся ты, брат, беленою.
Я странный купальщик.
Объелся я только войною.
Мне ночью не спится,
Я желтыми взрывами маюсь.
И, чтобы не спиться,
я с горя зимою купаюсь.
 

Слоны

Защищая свою крутизну,
не печальтесь, что губы разбиты.
Ни погонщику и ни слону,
как слоны, не прощайте обиды.
Шрам притерпится, боль отболит.
Как бы ни были поводы жестки,
никому не прощайте обид.
Защищайте свои перекрестки.
Есть особый изгиб у спины,
принимающий вызов обрыва.
И особая власть у разрыва.
Не прощайте обид, как слоны.
Без любви: ни щепы, ни следа.
Ни чужим, ни своим и ни званым.
Ни тоски, ни слонят, ни саванны.
Как слоны: никому, никогда.
 

***

Мой приятель в меру честен,
в меру строг и в меру прям.
Постучишься с горькой вестью —
искренне горюет сам.
Без особого нажима
скажет слово похвалы.
Подыграет пантомиму,
не нарушит круг юлы.
Будешь болен — он с лекарством,
будешь с пивом — с воблой он.
Во хмелю — бери полцарства,
в долгой трезвости — поклон.
Нужно — он за стол заплатит,
потеряет счет ночам.
И напьется, и заплачет,
и... предаст по мелочам.
 

Плоть травой прорастет

За молчанье — молчание.
как давно это было.
Плащ вишневого цвета,
кинжал и колет.
— Ты любила? —
и шея на плаху:
— Любила. —
И душа вознеслась.
И любви не теряется след.
Вера выше всех доказательств.
На лбу — троеперстье.
— Отрекись, протопоп. —
И запекшимся ртом:
— Никогда. —
Плоть травой прорастет.
Но жив аввакумовский перстень,
чтоб для всех страстотерпцев
обернулась судьбою беда.
Скачут кони без всадников.
Оскорбивший наказан.
Как давно это было.
К сожаленью, давно.
Обостренное чувство греха
водит душу на казнь.
Плоть травой прорастет,
если праведным было зерно.
 

После марта...
(фрагмент)

ІІ

Ну что, тебе, признайся, ни к чему
тяжелое дыханье перестройки.
Твои дела так долго были бойки.
А закрома — полным-полны в дому.
Ты радовался егерской лыжне,
легко писал, легко сорил деньгами.
Моя зима стонала под ногами.
Твоя весна скакала на коне.
И все тебе мастями, не в урон.
В чести парады, речи и поклоны.
А в Сургуте валили лес Платоны,
и пел им сладким голосом Нерон.
И лучших вечным снегом засыпало,
когда, хмелея от избытка чувств,
в те роковые дни лесоповала
ты заказал его, из бронзы бюст.
Он и теперь стоит у входа в дачу,
хоть нет на этот берег переправ.
Но ты уже не можешь жить иначе
на выселках, у выгоревших трав.
Не ровен час, и бронзового друга
ты скоро сам упрячешь за засов.
Но кровь стекает с бронзовых усов.
Не поскользнись, он дело знает туго.
 

***

Публікується за виданнями:

  • Григорий Поженян «Избранное» — Москва, «Советский писатель», 1982;
  • Григорий Поженян «Погружение» — Москва, «Современник», 1985;
  • Григорий Поженян «Сорок утренников» — Москва, «Современник», 1990.

     

  •  

    Навіґація по серверу:   «думай!» · «слова» · «нотатник» · бібліотека vesna.org.ua   Rambler's Top100